Лис бианка

Богатая вдова, мать одиннадцати детей, Надежда Филаретовна фон Мекк имела «виртуальный» роман с Чайковским. Они переписывались много лет, но ни разу не встретились. Умирая, Чайковский звал ее. На фотографии красивая уродка, редкое по выразительности лицо с неправильными чертами. Когда она слушала музыку Чайковского, лицо облагораживалось, становясь идеальным. Одухотворенность и сострадание любил в ней композитор.

Наташа была той редкой женщиной, которая не произносила праздных слов. Не сообщала бытовых подробностей, не задавала вопросов о зарплате, семье, здоровье. Женщина с лицом фон Мекк заговорила со мной сразу об экзистенциальных вещах. Но не восторженно или с видом научного сотрудника, а произнося мысли вслух, как бы продолжая внутренний монолог. Она никогда не унижалась до пересказа фильма, книги, цитирования. Она думала вместе со мной. Это была черта собеседника-мужчины. Наши ночи напоминали сверкающее звукопространство, действующее по принципу кристалла. Мы наслаждались друг другом по очереди, высвечивая новые грани то одним, то другим цветом. Я ставила музыку Мессиана, «Турангалилу». Индийские ритмы возбуждали силой, рождающей разнообразные оттенки, повторяющиеся с каждым новым оборотом. Движения наших тел, устремленные к конечной точке – замыканию, казались бесконечной музыкой. Время поглощалось пространством, мы тонули друг в друге. Такого длительного удовольствия я не испытывала ни с одним мужчиной. Наташа закрывала глаза, я просила рассказать, что она видит. Она говорила о концентрических кругах, своеобразных радиусах, сверкающих и расходящихся, как круги на воде. Но в основном Наташа была молчалива, покорна и вызывала у меня чувство нежности от своей беззащитности. Я же чувствовала себя сильной, способной защитить ее или уберечь. Я писала ей любовные письма, называя Лилой. «Лила» - это целая философия. В переводе с санскритского имя означает игру в божественном смысле. Это игра созидания, разрушения, воссоздания, игра жизни и смерти. Я так любила убивать ее, душа в крепких объятиях! Моя радость от ее оргазмов была равнозначна божественной картине космоса. Меня же Наташа называла «Турангой», то есть лошадью, скачущей галопом. Мы становились всадницами по очереди. Бег наш друг на друге был триумфом, гимном радости, движения, ритма, жизни и смерти. Наша ночная жизнь была тайной, священной договоренностью. Одухотворенность и сострадание являлись нашими паролями. Я не ревновала Наташу. Мы старались не причинять боли друг другу. Зависть, месть, злоба, корысть, душевная черствость, необразованность были нашими антигенами. Мы понимали, что отношения, сконструированные нами, могли длиться всю жизнь, даже при затишьи физической страсти. - Нам повезло, такая любовь не умрет. - Ну конечно! Нам не нужно охотиться, выслеживать, гибнуть в схватке, мучить друг друга, как это было бы с мужчиной. Лесбийская любовь красива, а значит, духовна. Наташа гладит меня по волосам, с материнской мягкостью целует и отворачивается. Я смотрю на ее плечо, взгляд упирается в масляное пятно на обоях. Раньше у стенки спал муж. Следы от его тела неприятно будоражат меня. Знакомое чувство тоски, сосущей боли подкрадывается. Я отодвигаюсь от Наташи и падаю в пропасть.

- Ах, вот ты где, толстуха! Я тебя обыскалась, - Нати в черных очках стоит угрожающе передо мною. - Ты почему до сих пор не на море? Сезон начался! – снимает очки, закуривает. Синяк под глазом густо усыпан бронзой пудры. - А, ты уже загорела, судя по физиономии! – дотрагиваюсь до ее щеки, на руке остается золотая пыльца. - Привет, хомячок! – Нати берет мое лицо в руки, вытягивая мне губы. Я стаю с открытым ртом и начинаю хотеть ее. - Если поедешь со мной, все получишь. И даже фуражку, - обещает она. - С золотыми буквами? А что на ней будет написано? – я счастлива видеть Нати. - Что ты моя любовница! – она торжествует. - Ты дура. Кто тебя разукрасил? – отталкиваю ее легко. Нати садится за столик в кафе, стряхивает пепел и устало рассказывает о вчерашней смене. Она работает в стрипбаре "Красный фонарь". - Давай рванем в Италию! Где нет этих, зашлакованных! - предлагает она. - Мы будем вдвоем? – спрашиваю всерьез. Вечером идем на частные занятия по итальянскому. Джус, то есть Джузеппе, чуть не пляшет перед нами. Его речь выскочила из фильмов Феллини и Антониони. «Пепултима и ултима», - какая экспрессия! Особенно для нас, ничего не понимающих, но верящих с одного звука. Я киваю головой: «Бвоно». Нати старательно выговаривает: «Вьядзо». Вместе получается – ”buono viaggio”, что означает «счастливого пути». Джус хорош и на филологическом уровне. Мы сравниваем его с подвижной итальянской речью. Его небольшая, но утолщенная булава становится для нас ударным слогом, даже динамическим центром, а может, и источником взрыва. Когда взрывная волна разбрасывает безударные слоги, как брызги шипучки, мы с Нати разбегаемся в стороны, чтобы прыгнуть в объятия друг другу. Наш «падрони» смотрит в восхищении и начинает эксперимент с макаронами. Умоляет отведать блюдо, заправленное соусом крем-брюле по-итальянски. Мы наблюдаем, как повар мастурбирует над кастрюлей с горячими макаронами. Итальянец называет нас «бамбинами» и забрасывает национальным продуктом.

А море в Италии золотистое, как оливковое масло. Мы спим в каюте старого катера, фантастическом по цене и отсутствию элементарных удобств. Ночью страшно: вдруг цепь оборвется, и нас умчит в Адриатическое море? Итальянки не красивы, но одеваются с броским, небрежным шармом. На элегантных платьях может болтаться полуоторванная пуговица. Я люблю смотреть на женские подмышки. Нати злится и называет меня жЕлезной извращенкой. Мне нравится запах женских желез. Я приучила Нати не брить полностью волосы под мышками, сохраняя замшевую поросль в виде рыжих полуовалов. На острове Basiluzzo мы купаемся одни. Ноги переплетались под водой, и мы чувствовали себя нимфами. В ресторане едим рыбу с названием «merluzzo». К сожалению, она оказалась обыкновенной треской. - Смотри, вот Lisca Bianka! – говорит Нати, указывая на карту. - Что? Еще одна «лис бианка»? – шучу. Вечером донна Нати надевает белую шляпу с широкими полями, очки, берет сумочку с запасным нижним бельем и отправляется на работу. Остаюсь одна в катере. Нет желания выходить. Нати приносит кепку с гербом Италии. Объясняет мне, где оливковая ветвь, а где дубовая. Я сквозь слезы ничего не вижу. Нати обнимает меня и рассказывает про какую-то Хайкалу. Русалку или рыбу-чудовище, а может, медузу, которая живет под нашим катером. Руки Нати перебирают мои волосы, я успокаиваюсь, засыпаю у нее на коленях. Днем мы загораем на скале. Нати лежит на гладких, вылизанных морем камнях. Внизу шумит синее море с белыми барашками. На матовом от загара лице выделяются накрашенные черные брови. Лазурные глаза смотрят в небо. Улыбка предназначена не мне, а античному богу. Завтра спрошу, какому.

Нати сидела передо мной и не видела меня. Взгляд сквозь невыносим. Мы не касаемся друг друга. Я ужаснулась, как быстро отчуждаюсь от любимой. Листаю альбом по античности. Этрусское искусство воздействует сразу, непосредственно, на чувства. Древние приписывали магические действия изображениям. Украшали стены могил фресками со сценами «вечного» пиршества. Думаю о том, что физическая кондиция должна соответствовать духовной. Божья искра попадает только в совершенные формы. Заставляю себя любоваться бронзовым юношей, роскошным его торсом, идеальными чертами лица. Если смотреть на абсолютное по форме тело, будет казаться, что и твое реальное облагораживается. Обязательно сделаю пластическую операцию по исправлению носа и формы груди! Мы говорим о том, что наши отношения кажутся обычным людям безнравственными. Грустно, что нельзя человека заставить поднять голову. Он должен это сделать сам. Христианское искусство в отличие от античного изображает скорбно обращенные в небеса глаза, насилуя природу человека. - Для этого и придумана церковь, чтобы человек поднимал взоры к небу, - соглашается Нати. Мы – язычницы, у нас эпикурейская мораль.

- Пойдем на руины, если не хочешь заниматься сексом, - предлагаю я. - Зачем? Я не некрофилка. Ухожу одна. Блуждаю по некрополю. Перед входом в склеп установлено изображение бога Солнца. Обнаженная мужская фигурка напоминает летучую мышь, ночное животное. Мысли о свете и тьме, жизни и смерти отзываются в моей душе болезненными воспоминаниями.

Меня поразила его голова с копной завитков – истинное чудо природы. Еще молодое лицо тонуло в раме холеной бородки. Он похож на римского императора! Сходство с поздней античностью подчеркивалось застывающим во время беседы взглядом. Собеседник вдруг уходил от меня, и я холодела от его внутренней пустоты. Любя, я видела его насквозь. На дне души был грот могилы. Передо мной сидел мертвец, античная маска с пустыми глазами. Однажды такой казус произошел в постели. Его неожиданная рассеянность обдала меня ледяным кипятком. Тогда зародилась мысль об убийстве. Убить, чтобы овладеть. Совершить древний ритуал, имитировав половой акт с идолом. Эта связь измучила меня. Я чувствовала себя постоянно неудовлетворенной. Живую, меня тащили в могилу. Зная глубину своего грота, любовник продолжал врать мне. Он писал агонистические письма, пытаясь реконструировать свой разрушенный мир. Перед свиданием припудривал роскошные волосы моей бронзовой компактной пудрой. Но запах тлена скрыть было невозможно.

Вечером Нати устроила мне сцену. - Почему не взяла меня с собой? - Ты бы стала восхищаться руинами, как морем, ребенком, котом. Ты загораешься от ничего! Мне надоела твоя способность делать миф из пустоты. Этой ночью мы спали под разными одеялами. Призрак римского императора преследовал меня. Вместо золотого порошка на его плечах лежала перхоть. Под утро почувствовала легкое прикосновение крыла бабочки. Так нежна может быть только женщина.

- Я согну тебя в бараний рог! - А я присяду в реверансе... Мы были на выставке авангардистов. Запомнилась картина с изображением четырех фигурок. Полусогнутый рог или трость с набалдашником. Потом она же приобретает едва проглядываемую форму груди. Третья уже застывшая нимфа с выпяченным задом и вытянутой шеей. Последняя – склонившаяся в реверансе дама. Нам захотелось создать свою серию. Сегодня – «бараний рог».

Уничтожаю реальную Нати. - Ты – моя вещь. Я тебя купила! - Хорошо. Только помни, что я красивая вещь. Расчесываю волосы подруги. Она замирает от нежности. Оттягиваю ее голову, наматывая золотистые пряди на руку. Тяну сильно, испытывая на боль. Женщина поеживается, но не сопротивляется. Тогда я завязываю хвост длинной лентой, концы обматываю вокруг металлических шаров на кровати. Не убежит! Говорю грубо, с железными нотками. Нати лежит голая и беззащитная. Смотрю с наигранным презрением на ее мягкие груди. Они так же безобразны, как валяющийся член. Неожиданно для себя бью Нати по щеке. Ее испуг трогает меня, но не показываю вида. Наслаждаюсь властью. Сажусь перед ней, раздвигаю колени. Вибратор холоден и неприятен. Кожа Нати покрывается мурашками. Чем сильнее женщина возбуждается от его работы, тем вызывающе я говорю с ней. Довожу до слез, оскорбляя. Нати приподнимает ягодицы все чаще, движения становятся менее ритмичными. Хаос, паника в глазах, учащенное дыхание. Она пытается дотронуться руками до моей склонившейся над ней груди. Я бью ее по рукам. - Дрянь! Ты не имеешь права касаться меня, своей госпожи! Одной рукой держу машину, другой сжимаю Натин лобок. Вдруг резко вынимаю вибратор. Указательным пальцем дотрагиваюсь до распухшего клитора, надавливаю. Нати смотрит с мольбой. Я не убираю руки.

Я должна научиться подчинять Нати себе. Чувствую свое превосходство, презираю слабую женщину. Обладать – значит любить. Потом мы поменяемся ролями, и она будет издеваться надо мною. Она сможет выбить мою дурь, изгнать беса. Чем больше мы играем, тем сильнее ценим партнерство. У нас не бывает истерик, выяснений отношений, ревности и недомолвок. Мы давно отказались от слов. Любовь нужно показывать.

Мы не ждем ослепительного света, уже зацветает сирень. Отболели зимой и вздохнули: пришло лето. Нати красиво ест и рассказывает о березовом лесе на Урале. В нем нет ни одной елки и даже сосны. От белого цвета слепит глаза. На душе радостно. Я гляжу в огромное окно столовой. На улице яркая зелень, прозрачное небо. Завтра распустятся лиловые и белые кисти сирени, звездочками задрожат в мокрых от дождя букетах. Массимо преподает нам итальянский. - Что такое «нео»? – спрашивает Нати. Мужчина жестикулирует, объясняя. Волосатые руки и белые ровные зубы, как в черно-белом кино, мелькают передо мной. Самый веселый мотив отзывается во мне меланхолией. Вокруг разлита грусть. Массимо не понимает, зачем пришел на встречу с двумя женщинами. Его в Москве ждет любимая. Огненная итальянская речь слышится снегопадом. Мы с Нати смотрим друг на друга с недоумением: что же такое «нео»? Кто-то легонько-легонько касается меня. Невидимка рядом. Чем звонче звуки в кафе, тем тише звучит его голос: «Я здесь!» Смеющиеся глаза итальянца остановились на моей переносице. «Я уже близок и так, ближе и быть невозможно», - слышу слова, падающие снежинками. Наверное, по моему лицу пробежала тень. Массимо замолчал и уставился с интересом. И так легонько, и так тихонько продолжает пульсировать слово «нео». Массимо исследует мою шею, оголенные до плеч руки. Он словно ищет чего-то. Сегодня жарко, и у меня отвратительное платье: без рукавов, на пуговицах посередине и с воротником-стойкой. Я механически расстегиваю ворот, открывая шею для Массимо.

Мы говорили с Нати о минутах «чистой радости». Я их испытала в роддоме. Дрожали колени, на животе лежала грелка со льдом. Сын находился в палате, а в окно стучалась сирень. Нати чувствует себя скверно. Ей нужно замуж, чтобы родить.

Тело ныло от покалывания, теплые ручейки стекались беззастенчиво. Я взмокла от глаз Массимо. И так легонько—слова не уронив – ласкал меня невидимка. Он давно нашел точку вблизи сердца, где смыкаются ободки лифчика. Там, под кружевной розочкой, спряталась родинка. - Белле! – воскликнул Массимо, указывая на родимое пятно на щеке Нати. Самый грустный мотив легче молчания. Я берегу «нео» для того, кто близок настолько, что слышит на расстоянии и даже понимает иностранный язык. «Нео» - родинка, с итальянского.

Нати склонилась над пышной гроздью сирени, раздула ноздри, воровато скосила карий глаз и съела цветок с пятью лепестками. Она спрятала счастье от меня. Вижу огромные маки, осторожно разворачиваю бахрому алых лепестков. Фиолетовые тычинки дрожат от страха при моем прикосновении. Цветок мака пахнет молоком и ртом Нати. Туман над зеленым полем в белую крапинку красив, как полупрозрачное белье Нати. Несмотря на пору обета молчания перед ней, я радуюсь сумеркам белых ночей и готовлю план наступления. Соловьи сегодня не слышны, привыкаю к тишине. Вдруг со стороны кустов раздался странный вскрик то ли ребенка, то ли раненого животного. Моя собака насторожилась. Мне не по себе – ведь мы с Лаки одни здесь. Тяну его за поводок, тороплю, почти бегу. Слева, за изгородью, по зеленому лугу несутся лошади. Их приглушенный в поднимающемся тумане топот пугает завораживающим страхом перед татаро-монгольским нашествием. Шоколадный жеребенок кричит жалостливо. Вороной конь и рыжая кобыла с белой гривой убегают от него. Пес Лаки дрожит и лает. Я пытаюсь увезти его к пруду, обрамленному желтыми лилиями. Поваленное дерево стало мостом через канавку. Мы идем по скользкой замшелой коре, под ногами вспорхнула утка, да не одна, а с девятью коричневыми комочками! Мама-утка начинает скандально крякать и выписывать круги на воде. Дети глупо пятляют за ней. Лаки виляет хвостом и уже готов прыгнуть в воду, но я оттаскиваю его на берег. В предрассветной дымке сочиняю письмо для Нати. Нарыв прорвался, и болотная жижа моей любви к женщине медленно потекла по бумаге. Низвергнув любимую, я поманила ее в который раз. Оскорбленная моим прошлым отказом, она явится сразу, получив письмо. Я лгу в нем о раскаянии и описываю красоту летней ночи, которая помогла раскрыться моему сердцу.

© Copyright: Милла Синиярви, 2005