Распечатаем колоду?

Столкнулись на сайте знакомств. - У тебя был групповой секс? - А то! - Значит, ты знаешь, что чувствует лишний. А я как раз стояла на кромке пропасти. Я ведь портниха и знаю, как надо обрабатывать продольный край, чтобы съэкономить ткань. Но однажды жизнь затрещала по всем швам... Была любовь. Такая, что забываешь об истинных размерах, и вот ведь чудо: вмещаешься в 38! Даже он великоват, иногда просто плаваешь в платье из бутика для нимфеток, как в невесомости. А когда забеременела, была уверена: заслужила право восклицания “Да здравствуем мы!” Как только Ружена впустили в палату, где я – еще потная, с дрожащими от многочасового напряжения ногами, и ОН – недоумевающий, не спящий и безмолвный, лежали на одной кровати, мне было объявлено об отставке. Откинулась на подушку, попросила сигарету. Но не было сил курить, и пепельный туннель рос на стеклянном донышке пепельницы, сжигая последний мост между нами. Попросила отложить разговор до выписки, но передо мною сидел незнакомый человек, требующий неукоснительного соблюдения его во-ле-изЪ-яв-ле-ни-я-я-я . Это последнее слово меня мучило, новорожденный скорчился от него, как от предсмертных конвульсий. Чужие губы говорили: “Не считаю возможным испытать эпизод в своей жизни, когда ты с НИМ остановишься у подъезда, проследуешь к лифту, поднимешься и выйдешь на лестницу чтобы открыть ключом дверь моей квартиры!” И вдруг я представила наш приезд. И поняла, что он действительно будет смотреться нелепо. Особенно синяя лента на одеяле, в которое должен быть завернут ЭТОТ. Да вообще кто он мне? Я не стала кормить его грудью. Написала заявление на имя директора роддома с просьбой о принятии новорожденного на довольство государства. Разве оно, государство, не должно быть благодарным за вклад, который я сделала добровольно? И какой ценой! В день выписки появилась сестра. Прилетела из Владивостока. Несколько раз заглядывала в мою палату и захлопывала дверь. В итоге забрала ребенка к матери. Та обещала выкормить его на козьем молоке и свежем воздухе. Нет, групповой секс – это класс! Если один выбился из сил, подхватит другой. Нет лишних в этом мире, край ткани можно аккуратно обрезать.

Когда ресторан закрывался и мы оставались вдвоем, мы забывали о том, что я – официантка, а Милан – повар. После появления Милана в моей жизни я перестала шить подростковую одежду. Сильно располнела и полюбила эластичные вещи, обтягивающие мою по-женски привлекательную фигуру. Но по-прежнему обкусывала ногти, стремясь оставаться пацанкой. У повара были черно-белые полосатые брюки, как у клоуна. Он напоминал мне постаревшего Олега Попова, с плотоядной улыбкой отца. Как я любила лоб, изрезанный морщинами, как пашня ранней весной! Чем старше становился отец, тем сильнее я любила малейшие проявления молодости в нем. Вечером, после рабочего дня, я выкуривала сигарету, облокотившись об остывшую плиту со множеством конфорок. Выпускала дым кольцами в сторону повара, он счищал жир с чугунной сковороды и бросал черные маслянистые клочья бумаги в мусорное ведро. - По коням! - швыряла бычок в это же ведро и вызывающе лезла к себе под юбку. Милан косился на мою грудь, криво усмехался. Оценивающе окидывал взглядом мои узкие бедра. Тогда я надувала обиженно губы, как девочка. Повар уже заинтересованно смотрел на рот, но никогда в глаза! Наконец он положил сковороду в мойку с холодной водой. Я запрыгнула на разделочный стол из нержавейки и заелозила по нему, скатывая трусики в трубочку. Сахарную, добавила и засмеялась, обнажая передние зубы с широкой щербинкой. Милан ценил ее, называя свисточком. Вот он стоит передо мной и как будто измеряет на глаз размер окорока, который нужно к утру разделать на отбивные острым и длинным ножом. - Не тут, - говорит и поворачивается в сторону холодной комнаты или “рефрижераторного вагона”. Я следую за шефом, изображая паровозик. Машинист успевает пощипать меня за мягкие места. Мы хохочем. Вдруг он бросает меня на бетонный пол. И я понимаю, шутки кончились. Закрываю глаза, расставляю широко ноги. Слышу запахи крови, прогорклого масла, корицы. Мне не холодно и не больно. Цепкие пальцы выкручивают соски. Комната наполняется стонами, переходящими в плач, крик навзрыд. Это не я кричу, это заговорила моя утроба. Стены с каплями воды впитывают ее стенания, как носовой платок слезы убитой горем женщины. Брикеты овощей, куски мяса и тушки птиц, хранящиеся в морозилках, приходят в невидимую вибрацию от жаркой бойни, учиненной поваром и официанткой. Ночь смущается и уступает место утру с красными прожилками на фиолетовом носу. Оно стучится в дверь: “Хозяйка, свари кофе!”

© Copyright: Милла Синиярви, 2005