Измена

Я уснула быстро. Вероятно, сработал инстинкт к перемене мест: я всегда сплю на чужой кровати лучше, чем дома. На столе остались две кофейные чашки и пустая бутылка шампанского. Его выпила я одна. Двести евро лежали на старенькой скатерти. На экране компьютера заставка, изображающая красные дюны, возбуждала неприятно: я чувствовала себя песчинкой в вихре пустынного ветра. Поразительно, как я глубоко спала в ту ночь! Не просыпалась ни разу, не перемалывала в памяти подробности встречи, смакуя детали. Открыв глаза, все вспомнила, но не содрогнулась, а сказала себе: «Это только мое, и уйдет в могилу вместе со мной». Утром комната показалась серой и неприветливой. Вечером, когда горел абажур и в домах напротив сверкали зажженные лампы, она была уютной. Чтобы скрыться от похмелья нечистой совести, я запретила себе думать о вчерашнем. В комнату, как оказалось снятую мною для единственной измены, я вернулась через неделю. Вымыла чашки с засохшим кофе на донышках, отнесла в мусорный бачок бутылку, на компьютере поменяла заставку.

- Привет, жив? - Пока горю... Воздуху не хватает. Как ты? - Понимаешь, я не могу тебе помочь. Все места заняты, ты пришел слишком поздно. Я мучаюсь, что не могу тебя согреть. - Кто греет, кто горит, такой закон. - Но ведь я не могу без тебя! Ты вошел в мозг, я думаю о тебе круглосуточно. - Мне нужна работа...

Помню касание щекой к щеке, когда мы стояли на эскалаторе. Когда гуляли по улицам Петербурга, держались за руки. В кафе я положила ладонь на твою руку и вдруг одернула, как будто обожглась... Наташка позвонила и рассказала, как умер ее муж. У них было три дочери, долгая жизнь вместе, и вдруг Лешка ушел из дома. Поселился на даче под Ломоносовым, сильно пил. У него появилась подруга из местных, спившаяся, но еще молодая женщина. Говорят, у них была любовь. Несчастье произошло ночью. Они погибли от угарного газа. Печь была старой, Лешка все собирался перебрать ее. Соседка рассказала, что труп Лешки лежал на веранде, а подруга доползла до двери. Но Лешка ее не пустил – его закоченевшая рука так и осталась на щиколотке женщины. Мне снился кошмар. Я видела выгоревший дом, поблекшее лицо Наташки, и твои волосы, объятые сильным пламенем. Твои светлые кудри так напоминали Лешкины. Но потом мы опять оказались в метро, прощались в вестибюле какой-то станции. Там было прохладно, просторно и людно. Я проснулась от прикосновения тяжелой и теплой руки. Кто-то ладонью провел по моей щеке. - Ты? Приехал? - А то! Ведь я же обещал!

Воспоминания о той встрече согревают меня. Я замужем и не могу ничего изменить. Твое появление стало вызовом на дуэль, но спокойная жизнь струсила, и мы спустили все на тормозах. Часто виделись в Питере, куда я приезжала по делам фирмы. Когда передавала вызов в Финляндию и ключ от «нашей» квартиры, надеялась на волю к победе, ведь родители нарекли тебя Георгием. - Меня зовут Жора. - Нет, ты для меня Георгий. Жора звучит трагикомично, смех сквозь слезы, пахнет форшмаком и хочется к маме. - На свадьбу? Разве ты не хочешь послушать марш Мендельсона в нашу честь? В первую же нашу прогулку на улице Рубинштейна мы увидели свадьбу, тогда поцеловались и прокричали «горько». И было действительно горько, ведь женились вместо нас. Все было замечательно, когда ты приехал. Я угощала крепким кофе и пила шампанское, которое ты привез. Ты дал зарок не пить, пока не заработаешь миллиона. И я была совсем не против: «Советское шампанское» обожаю, оно напоминает детство и Новый год. Мы спорили, тратя время. - Неужели ты думаешь, Георгий, что метафора «спермоприемник» точна? - Давай проверим! - Я против многих фактических деталей в твоей прозе. - Неужели? - У жены Пушкина не было истерики, как, впрочем, и самой измены. - А у тебя? Ты изменишь мужу со мной? - Я боюсь, ты возненавидишь себя, как Дантеса. - Не смешивай литературу и жизнь! Я не верила тебе. Мне казалось, тебе нужна не я. Статус «одалживающей» заграничной подруги меня тяготил. Да ведь ты и не признался мне в любви. Я не видела доверчивой улыбки, мягкого взгляда, не следила за рукой, гладящей колени, терпеливо разминающей усталые ступни. Мы даже не выпили на брудершафт!

Двести евро лежали на старенькой скатерти. На черном экране компьютера двигалась заставка, изображающая стену огня. Музыка Вагнера расстреливала меня по частям. Я перестала тебе звонить, ведь невозможно вольно говорить с невольником. Однажды я прочитала рассказ, как на минном поле влюбленные собирали цветы. Какая стена отделяет нас от них!

© Copyright: Милла Синиярви, 2006